May 9th, 2010

9 мая 2010 года -- 65 лет окончания ВТОРОЙ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ 1941-45 годов.

Вся Церковь в лице мирян, в лице всего духовенства рядового, в лице всего епископата просила его [митрополита Сергия (Страгородского)] отказаться [от своей просовецкой Декларации 1927 года. -- Прим.МИТ)] – нет! Так что, после этого мы стали считать, что он [Сергий] вышел из Церкви... И я лично считаю, что Московская патриархия безблагодатная. Я это, конечно, лично считаю, я никому эту не навязываю мысль, но я лично считаю, что это так. Так считал тоже митрополит Филарет [(Вознесенский)] до меня, так же считал и владыка [митрополит] Анастасий [(Грибановский)], который нам оставил такую заповедь: даже не общаться с ними, даже в бытовом общении совершенно не общаться с ними, не только в религиозном вопросе, но даже в бытовом. Так что, мы совершенно точно имеем голос Церкви, мы точно знаем, как это было. Теперь было за это время, уже до 1927 года, было уничтожено: тысячи священников расстреляны и сотни тысяч их пошло на каторгу, во всякие лагеря...

А когда через десять лет после этого встал Гитлер и объявил войну и вторгся в Россию, то надо помнить одну вещь (это не вычеркнешь из истории): народ встречал немецкую армию, вражескую армию – встречал с цветами в руках! Это правда!

Мы жили, наш монастырь был в пятидесяти километрах птичьего полета от границы советской в Чехословакии, где я был, в Ладомирово. Наш монастырь был основан архиепископом Виталием [(Максименко)], который основал и Джорданвилль. Так вот, мы все знали, потому что армия Словакская наша участвовала в войне, она несколько дивизий дала в Россию против большевиков. И там было много русских офицеров бывших, мы через них все знали абсолютно.

Мы снабжали Россию всем, чем только могли. Мы дали до двухсот пакетов. Там были все книги (это только для священника такой пакет), там были все книги богослужебные, все необходимые, чтобы служить целый годовой круг, плюс была чаша дана там, антиминс неподписанный (но там /на освобожденной Совдеповской территории. -- Прим.МИТ/ были архиереи уже), и все сосуды, крест, евангелие, Апостол -- все было там совершенно. И это получили до двухсот священников на Украине от нас.

Мы были в курсе дела, что творится, и что народ встречал немецкую армию с радостью, с весельем, с цветами даже – это факт! И когда узнал это Сталин -- он в ужас пришел! Он думал, что он совершенно покорил всю Церковь, в своих руках держит Церковь всю, в подчинении, в рабстве, что уже нет ничего, а кое-кто ушел вообще в небытие – в катакомбы так называемые. То он пришел в ужас и сразу сказал: все священники, которые находятся по всем лагерям -- немедленно освободить! Немедленно!

Дал этот указ. И конечно эНКВДисты, чекисты стали исполнять это. В каждом лагере бывает перекличка утром и вечером. Их выстраивают всех, этих несчастных... смертников, в общем, потому что их послали туда не для того, чтобы они жили, а чтобы они работали, чтоб труд их так доконал, чтоб они умерли, вот смысл лагерей какой был – смерть, это медленная смерть, голодная, полуголодная смерть. Так вот, их выстроили всех и чекист главный объявляет: «Кто здесь из попов – три шага вперед». Ну, там были, конечно, священники, но думали: это расстрел уже, но так устали от этого издевательства, трудов, от голода, ну умирать так умирать... Выступили там какие-то десять человек.

Вместо того чтобы их расстреливать, их сразу же в баню. И стали шить рясы, и еще подрясники, стали их умывать, обувать, все... И отпускать стали их уже не в теплушках, а в первоклассных вагонах, куда? -- в Москву, Петроград (Ленинград, владыка говорит по-старороссийски. – Прим.МИТ). Все прямо обезумели! Многие не понимали, что творится...

Ну знали, слыхали, что война происходит с немцами, но почему такая перемена!? Ну, и, значит, на другой день снова чекист объявляет: «Кто еще здесь из попов?» Потому что уже распространилось, что не на расстрел, а на свободу... Ну и, конечно, многие урки выступили вперед, думали, что тоже воспользуются этим шансом удрать из лагеря. Но он знал, чекист все знал, он их моментально стал ругать невероятными словами. Ну, еще, может быть, два-три вышло, но это уже были полускелеты.

Они долго не просуществовали, и очень скоро все, в общем, поумирали. Но в это время уже Сталин приказал открыть семинарии, где только возможно семинарии открыть, чтобы новых священников делать уже такими «советскими патриотами». Создавать из советских священников -- советских патриотов, которые защищали бы «родину». Потому что, он почувствовал, что у него не все благополучно...

Кончилась война. Митрополиты ихние были брошены во все столицы. Выезжали в Париже, Лондоне, в Нью-Йорке, повсюду... Говорили, проповедовали, что в России гонений нет. Это, если были гонения -- только за политику, потому что те, которые были расстреляны архиереи, или же расстреляны или же сосланы – они все пострадали за политику, они все были монархистами и трудились, чтобы восстановить монархию. Это была совершеннейшая ложь, конечно. И это исходило из уст митрополитов. Белые клобуки появились повсюду, повсюду появились и проповедовали ложь, самую настоящую ложь...

1997 год

(Аудиозаписи митрополита Виталия см. http://www.rusorthodox.com/video_audio.htm)

отсюда

Основатель Казачьей партии В.Мелихов о своем деде, воевавшим в РККА против немцев

Мой дед был призван в РККА (Рабоче-крестьянскую красную армию. – Прим.МИТ) в первые дни войны и прошел ее с боями, вырываясь из окружения до Сталинграда. Неоднократно был ранен. Бабуля даже получила похоронку и, собрав детей, в том числе и моего отца, оплакивала его. А он, во время разведки, попал в плен под Сталинградом. Из плена бежал, скитался по степи месяц, голодный и больной, потерял сознание. Случайно подобрали на поле женщины, каким-то чудом среди них оказалась знакомая казачка, которая перетащила его на хутор, а потом еле живого привезли домой. Бабушка его выходила, пряча в погребе.

Как только он очухался, пришла Красная армия – допросы, избиения, хорошо, что не расстреляли -- в части, которая освобождала Шахты, нашлись его сослуживцы, а у них все его документы и награды. Они-то и спасли ему жизнь. После того, как он выздоровел, на фронт его не взяли, а направили на восстановление шахт. В забое у него была бригада – один такой же, как и он (правда, отозванный прямо с фронта на восстановление) и 30 пленных немцев, которые через пару-тройку месяцев умирали от голода, а вместо них присылали других.

В эти голодные дни бабуля на тормозок (питание в забой шахтерам. -- Прим.МИТ) деду давала 1-2 початка вареной кукурузы, 3-4 картофелины, да бутыль звара, и вот, когда он садился перекусить, то тридцать голодных пар глаз смотрели на него. И он все отдавал им, оставаясь сам голодным – потому что глядя на пленных (вспоминая и свой плен), не мог есть при умирающих от голода немцах.

Бабуля об этом узнала, перестала ему давать тормозок, потому что дома были еще четверо детишек, тоже голодающих. Так дед тайком брал початок-другой кукурузы и несколько картофелин и относил в забой пленным немцам, которые, порезав сырую картошку и кукурузу вместе с кочерыжкой, делили ее меж собой и ели.

Его напарник, казак из Раздорской, заложил начальству об этих проступках – деда чуть не посадили, ограничились переводом с забоя на выгрузку с вагонеток угля – а там уже работали пригнанные мадьярки. И такая же история – месяц-два и вместо двадцати женщин, умерших от перегрузки (выгрузка-то – работа только для мужиков), присылали новых.

Чтобы хоть как-то облегчить им работу, дед придумал приспособление по опрокидыванию вагонеток – и вновь донос – теперь уже от казака-мастера смены (сам он был с Богаевской). И вновь мордобой, и вновь угрозы ссылкой. Заступился хохол – директор шахты – перевел на разработку нового штрека, где работали все местные.

Когда я ходил в школу, была такая традиция: на 23 февраля и 9 мая в школу приглашали ветеранов войны – родственников учащихся. Их торжественно встречали, вручали подарки, а они рассказывали о боевых буднях. Несколько раз я получал указания от классной руководительницы, пригласить и своего деда. Но он никогда не соглашался, он никогда не надевал свои боевые награды. И постоянно как-то уходил на другие темы, когда я спрашивал его о войне.

Вот про немцев на шахте, мадьярок, которые, умирая, оставались днями неубранными на шахтном дворе, он с горечью иногда говорил; наверное, стараясь передать то, что я еще тогда не осознавал.

Высказался он перед смертью, когда я, уже окончив институт, работал на заводе и, приехав в отпуск домой, видел, как мой дедуля угасает. У него был силикоз (профессиональная болезнь шахтеров), ему был трудно дышать и при каждом кашле он выплевывал частички своих легких, забитых угольной пылью. Он, наверное, понимал, что более уже меня не увидит, и поэтому решил дать последний совет:

-- Держись от власти как можно дальше, не давай себе в нее втянуться, они погубят и тебя, и твою душу.

Я был крайне удивлен, никогда на подобные темы он со мной не говорил. Никогда не рассказывал больше, чем, как он считал, нужно, чтобы не зарождать во мне какого-то противления тому устройству общества, в котором мы все жили. Он никогда это устройство не хвалил, но и при мне никогда не хаял. Сейчас уже припоминаю отдельные разговоры его при встречах со станичниками, но они переговаривались тогда меж собой, и в памяти это не откладывалось.

А тут вдруг такое! Меня и раньше-то всегда удивляло и то, что он так милостиво к пленным немцам относился – ведь они «фашисты, звери», а он им последнюю картофелину с дома приносил. Но то, что я услышал дальше, меня не только поразило, но прямо ошарашило:

– Приедешь хоронить, на кладбище медальки мои не несите, а лучше выбросить их.

Я даже не сразу и понял, начал было говорить, что, мол, еще нас всех переживешь, рано на тот свет собираться. Но, не обращая внимания на мои слова, он продолжал говорить, как бы наставляя меня в долгую дорогу. Он рассказал о том, как бабушка, записанная на выселки в Сибирь, была им украдена из-под ареста и они убежали с хутора в Шахты, где он и устроился в забой; о том, как приезжали к нему на шахту его земляки, убегающие от коллективизации, и как он их скрывал у себя в землянке, а потом помогал им устраиваться на работу; как все эти годы голодовали; как умерли их первые с бабушкой дети (мой отец, рожденный в 1932 году, был первым, кто остался жив), как пережили страшный голод, когда, пока дед был на шахте, бабушка ходила по дворам и продавала все, что у них еще оставалось. Дошло до того, что продали последнюю обувь и все ходили в обметках – и в мороз, и в слякоть. Он рассказывал о войне, ее ужасах, пьяных комиссарах, которые с перепою выстраивали солдат в окопах и производили «чистку» -- это когда после кровопролитных боев проверялась белизна воротничков на гимнастерках. Чем он больше говорил, тем меньше я осознавал услышанное. Сознание, воспитанное идеологией Советов, просто не могло физиологически это воспринять как факты.

Я слушал и не мог не то, чтобы поверить, а просто принять. Все внутри протестовало и не впускало информацию в сознание. Она отторгалась и не запечатлевалась в памяти. Мне говорил человек, такой же родной и почитаемый, как мои родители, человек, который с малолетства на все летние каникулы забирал меня с собой на хутор Варваринский и возился со мной целое лето, водя на сенокосы, в ночное, на рыбалку, по своим прежним друзьям, человек, которого я очень любил и уважал – он говорил, а я не мог это принять, думая, что он говорит это со злобы за все тяготы прошлых лет.

Сейчас, вспоминая этот разговор по истечению четверти века, я так и не могу понять, что же сидело тогда во мне этакое, что же за непроницаемая мгла окутала тогда мое сознание, что я не мог воспринять сказанное одним из самых близких мне людей? Сегодня этого ответ очевиден – многолетняя советская идеология и внешняя, за кругом семьи, среда. Эту пелену я разрывал в своем сознании потом долгие годы.

отсюда

Благодарный совок всегда чтил память своих героев…

«После войны советские города были наводнены людьми, которым посчастливилось выжить на фронте, но потерявшим в боях за Родину руки и ноги. Самодельные тележки, на которых юркали между ногами прохожих человеческие обрубки, костыли и протезы героев войны портили благообразие светлого социалистического сегодня. И вот однажды советские граждане проснулись и не услышали привычного грохота тележек и скрипа протезов. Инвалиды в одночасье были удалены из городов.
Ссылали не всех поголовно безруких- безногих, а тех, кто побирался, просил милостыню, не имел жилья. Их были сотни тысяч, потерявших семьи, жильё, никому не нужные, без денег, зато увешанные наградами.
Их собирали за одну ночь во всех городах специальными нарядами милиции и госбезопасности, отвозили на железнодорожные станции, грузили в теплушки типа ЗК и отправляли в дома-интернаты- на Валааме, под Харьковом в посёлок Высокий, в Стрелечьем , под Бахчисараем, в Омске, в Барнауле ,на Сахалине и в Армении и др.- вся страна, как сетью, была покрыта подобными интернатами. У них отбирали паспорта и солдатские книжки - фактически их переводили в статус ЗК. Да и сами интернаты были в ведомстве милиции.

Документ № 06778. Министр МВД Круглов докладывает 20 февраля 1954 года Маленкову и Хрущеву, что "несмотря на принимаемые меры, в крупных городах и промышленных центрах страны все еще продолжает иметь место такое нетерпимое явление, как нищенство". Цифры говорят о том, что в СССР было не все в порядке с попрошайками. "Во втором полугодии 1951 года задержано 107 766 человек, в 1952 году - 156 817 человек, а в 1953 году - 182 342 человека". Нищенство росло параллельно со строительством социализма. "Среди задержанных нищих инвалиды войны и труда составляют 70%, впавшие во временную нужду - 20%, профессиональные нищие - 10%". Называется и "производная" роста попрошайничества: "…отсутствие достаточного количества домов для престарелых и инвалидов и интернатов для слепых инвалидов".
"Борьба с нищенством затрудняется… тем, что многие нищенствующие отказываются от направления их в дома инвалидов… самовольно оставляют их и продолжают нищенствовать". Тут же предлагается "преобразовать дома инвалидов и престарелых в дома закрытого типа с особым режимом".

видео  "Почему летом 1953 года инвалидов войны спешно вывезли на Валаам?"

Фильм “Бунт палачей”

А это правда о войне без глянца и гламура...

...Вдруг в непрерывности ритма дорожного движения обнаружились перебои, шоссе расчистилось, машины застыли на обочинах, и мы увидели нечто новое — кавалькаду грузовиков с охраной, вооруженных мотоциклистов и джип, в котором восседал маршал Жуков. Это он силой своей несокрушимой воли посылал вперед, на Берлин, все то, что двигалось по шоссе, все то, что аккумулировала страна, вступившая в смертельную схватку с Германией. Для него расчистили шоссе, и никто не должен был мешать его движению к немецкой столице.

Но что это? По шоссе стремительно движется грузовик со снарядами, обгоняет начальственную кавалькаду. У руля сидит иван, ему приказали скорей, скорей доставить боеприпасы на передовую. Батарея без снарядов, ребята гибнут, и он выполняет свой долг, не обращая внимания на регулировщиков. Джип маршала останавливается, маршал выскакивает на асфальт и бросает:

—...твою мать! Догнать! Остановить! Привести сюда!

Через минуту дрожащий иван предстает перед грозным маршалом.

— Водительские права!

Маршал берет документ, рвет его в клочья и рявкает охране:

— Избить, обоссать и бросить в канаву!
Collapse )