October 30th, 2010

Священник Владимир Зелинский. СТАЛИН КАК ДВОЕМЫСЛИЕ.

Феномен "православного сталинизма" - благословенного палачества, умильного тюрьмославия - в наши дни перестал быть маргинальным курьезом

"Сталинизм – такой же метод построения социализма, - сказал Роберт Конквест (цитирую по памяти), - как людоедство - способ питания, богатый протеинами". Не знаю, озабочен ли кто сегодня социализмом, но поставьте на его место ценности, созвучные эпохе: мощное государство, неохватная империя, все то, что притязает называться "великой Россией". Чтобы вернуть им былую стать, вознести на должную высоту, требуется как-то разобраться с людоедством, не то что не отрицаемым, а ставшим уже как бы само собой разумеющимся фактом.

Целиком оправдать трудно, однако можно взглянуть на него в ином ракурсе. Вписать в более вместительные исторические рамки. Задвинуть за фасад "славных дел". Обозначить словом менее жестким, более легким, липким, уклончивым. Перенести вину за него с одного ненасытного волка на всю волчью стаю, а заодно и на съеденных им овец. Разве не точили они тайком волчьи зубы, не заслуживали быть проглоченными?

Но в одной ли антропофагии дело? Мы по-своему заворожены ею, разговор идет только о количестве жертв. Но кто не был тогда жертвой, начиная от главного человекопожирателя? (Вдруг вспомнилась его фотография юношеских лет, еще до первой бороды, с мягким, вполне человеческим взглядом). "Поймите меня правильно, - писал мне близкий друг после появления двух на Портале предыдущих статей о людоеде, - я не хочу оправдывать ни одной капли крови из тех рек, что были пролиты". Однако вслед за таким заверением следует, как обычно, "но". За его порогом открывается жалкая панорама настоящего, неприглядный вид на всю послесталинскую Россию (она и почти через 60 лет все еще послесталинская). Разворованную, безнравственную, бессильную внутренне, уже готовую стать жертвой "германцев с Запада, монгол с Востока". На фоне такого пейзажа позавчерашнее злодейство как бы меркнет, отодвигается вдаль, уступая место если не чему-то большему, то явно более надсадному и больному. Логика наших рассуждений всегда такова: когда мы снимаем покрывало, обнажая сегодняшнюю беду, то для того, чтобы тотчас прикрыть им вчерашнюю.

На той беде, как на одном из самых кошмарных событий ΧΧ столетия, можно обнаружить сегодня огромную тень православного креста. Не малого, стыдливо припрятанного крестика, но широкого благословляющего жеста, ничуть себя не стыдящегося, скорей даже выставленного напоказ. Феномен "православного сталинизма" - "хоть имя дико" - иным словом, благословенного палачества, умильного тюрьмославия, в наши дни перестал быть маргинальным курьезом, моральным вывертом, но - и сказать смешно, и вымолвить страшно - едва ли не стал богословской проблемой. В этом качестве, он и ждет своего разрешения. Не вступая в дискуссии о современности, которая всегда видится ярче с места событий (хотя в оценке ее явно проглядывает некоторая апокалиптическая возбужденность русского ума), я возвращаюсь к нашей теме с ощущением, что она так и осталась до конца непроясненной. Она укрылась в спор о злодействе, невиданном по масштабам, которое, однако, не могло заполонить собой всю эпоху. К тому же, против него уже изобрели и пустили в массовое производство такой мощный вирус, что его не возьмешь никакой вакциной гуманности. Само сострадание стало как бы ведомственным: каждый народ поминает лишь своих, литераторы – литераторов, военные – военных, Церковь оплакивает только "овец со своего двора".

Но понять феномен можно не только исходя из плача, но и из торжества и веселия, напора и гордости. Заключим в скобки все гулаги и голодоморы, бутово и катыни, московские лубянки и киевские лукьяновки. Забудем про паранойю и страх, выступавший из всех пор общества. Сводить всего Сталина только к содеянному им злу и человекоубийству, значит смотреть на него лишь одним глазом. Раскроем оба.

"...И все время, пока он убивал, - читаем у И.Бродского, - он строил. Лагеря, больницы, электростанции, металлургические гиганты, каналы, города и т.д., включая памятники самому себе. И уже стало непонятно, кто строит, а кто убивает. Непонятно стало, кого любить, а кого бояться, кто творит Зло, а кто Добро. Оставалось придти к заключению, что все это – одно. Жить было возможно, но жить стало бессмысленно. Вот тогда-то из нашей нравственной почвы, обильно унавоженной идеей амбивалентности всего и всех, и возникло Двоемыслие" (Собр. соч. т.6, СПБ, 2000, с. 78).
Collapse )